Вокзал гудит. Придут времена, когда поездка на дачу окажется
не всем по карману; деньги, сэкономленные от дороги, потратятся на хлеб и
молоко; «путешествие» в соседний регион будет казаться неосуществимым подвигом.
Море начнет развлекать москвичей лишь по телевизору, старые фотографии
раздражать довольными лицами, вызывая зависть к самому себе. К тому себе, из
прошлого, имеющего ещё возможность развлекаться.
Но пока отдыхать не разучились. Между
Москвой и курортами вытягивается длинная цепочка поездов. Зеленые, синие,
красные вагоны шлындают по металлу рельс, переживания, мечты, ликования
перемещаются по хребтине дорог. Сентиментальные сердца частенько возвращаются
домой треснувшими от несбывшихся надежд. Нередко с багажом, увеличивающим
население страны, полученным в условиях выходящих за пределы памяти.
Поезда состоят из вагонов. Те из
дерматина, поролона, проводников и пассажиров. Последние, из чего бы ни состояли,
считают своим долгом, есть в дороге вареные яйца! До того как впервые попадаешь
в вагон, не подозреваешь, что куриные яйца имеют запах. По крайней мере, ТАКОЙ
запах. Дома или на даче можно сварить яичко, соль улучшит вкус, оранжевый
желток раскрасит картину. И все отлично! Так почему поезд превращает его в монстра
зловония?! Шлёп – яйцо ударяется о стол! Хрусь – трескается скорлупа! И отвратный
запах куриных зачатков пополз, поплыл по душному вагону. Ужас! «Ничего, скоро
все пройдёт, проветрится» - обнадеживающе крутится в голове, - «Открытая
фрамуга поможет». Действительно, яичный напор ослабевает, окружающий пейзаж
становится различим, облегченный «слава Богу!» выдувается из груди. Оказывается,
чей-то приёмник тихо напевает приятную мелодию, а соседка имеет допустимый
уровень симпатичности. Но тут, ХРЯСЬ, вступает в бой следующий яйцеед, ХРУСЬ,
вторит ему попутчик! Хрясь, шлёп, хрусь!.. Вагон погружается в непроходимый
аромат. Сопротивление бесполезно. Обороняется только туалет, чей собственный запах
непобедим!
На вокзале пассажиры томятся в
ожидании. Предстоящий разгул радует неотвратимостью, ожидание счастья
напечатано на лицах. Чемоданчики и чемоданищи застроили платформу лабиринтами,
хозяева опасливо выглядывают из-за импровизированной стены, смачивая горло
вскипевшей от жары водкой. Праздник начался. Полторы тысячи километров не
помеха. Море уже чувствуется.
Подходящие составы разгружаются загорелыми
персонажами. Вываливаются люди упитанные, но угрюмые и уставшие от поездки. У
этих отпуск закончился, радость осталась позади. Легла загаром на тела, размазалась
проявителем по фотопленке. Впереди душные, пыльные города, унылая работа и годичная
мечта о следующем отпуске.
Поезд подали за двадцать минут.
«Москва – Севастополь». Людская лавина хлынула к вагонам, желание быстрее занять
места заставляет толкаться. Наивные пассажиры полагают ускорить прибытие, быстрее
разместив тушки в вагоне. Некогда! Море ждёт!
Сопротивление толпы жаждущих преодолено,
скромные сумки спрятаны, линялые, «домашние» шмотки нахлобучены, пугая растянутыми
коленками. Мартын с Бритым и Людкой занимают одно сидение, Пеликан с Антипом и
ЖФ устраиваются напротив. Семён оккупирует верхнюю полку.
-Можно
и ехать. Хорошо-о-о, - мечтательно тянет Фёдор.
-Неужели,
завтра будем на море? – не верит действительности Женька.
-Конечно,
будем! – утверждает Людка.
-Ну,
почему «конечно»? – встревает в разговор Антип, - Всякое бывает. В последнее
время участились всевозможные катастрофы: поезд может сойти с рельс, могут
напасть украинские националисты. Они русских, ох как не любят. Остановят поезд,
влезут в вагоны, ограбят, изобьют, а девчонок изнасилуют.
Присутствующие в ужасе уставились на
Антипа.
-Та
ти що? – вмешивается в разговор толстая соседка, вместе с дочерью занимающая
боковые места, - Я тільки тиждень як з України, немає їх в цих краях. Хочете
бачити цих відморозків - ласкаво просимо до Львова.
Антип засмеялся.
-Да,
дайте девушку попугать! А то лицо у неё уж больно довольное, - Людка ласково
треснула Антипа в лоб. Поэт поворачивается к пожилой украинке, - А что во Львове
действительно все так плохо?
-Львів
є Львів, - поддерживает разговор дочь – стройная, высоченная брюнетка, лет
двадцати, с крупным, орлиным носом, придающей ей симпатизирующую пикантность,
-Давайте краще про це не будемо.
-Как
скажите, - разочарованно произносит Антип, и, обращаясь к Женьке, добавляет, - Что-то
ты пиво совсем не пьёшь.
Ответа нет. Молчание заставляет поэта
внимательней всмотреться в лицо приятелю. Женька сидит воткнув взгляд в молодую
попутчицу: рот приоткрыт, глаза широко распахнуты, бутылка пива, бесцельно
теряя пену, готова опрокинуться. Похоже, лукавый амур не бездействует.
-Ого!
– засмеялся Мартын, - Парень, не влипни!
-Чего
пристали, - опомнился ЖФ, - Я в окно смотрю.
-Конечно,
конечно, - улыбается Бритый, - именно в окно. Все так и поняли.
-Отвалите,
- Женька густо краснеет.
Молодая девушка, осознавая, что
привлекла внимание, улыбается. Уголки губ приподнимаются открыто, без малейшего
намека на стеснение или кокетство. Симпатизирующий взгляд возвращается
воздыхателю, но недовольное фырканье мамаши заставляет орлицу отвернуться.
Наконец, поезд трогается. Многомиллионная
Москва покатилась назад пыльными улицами, алкашами, вздремнувшими на асфальте,
бродячими псами и прочими столичными достопримечательностями.
- Ура! – хором вопят ройцы.
Бурная реакция привлекает внимание
пассажиров, одобряющие улыбки вознаграждают за эмоциональность. Украинки тоже
бросают взгляды – мать с укором, дочь с улыбкой.
Решили перекусить. Из сумок появляются
нарезанные заботливымиродителями бутерброды.
От долгого пути еда раскрошилась, колбаса заветрелась, разморилась от жары, сыр
растаял. Стол покрывается хлебными крошками, останки бутербродов бугрятся осклизлыми
боками, раздавленный помидор, панированный странной дрянью, выпускает струйку
крови на белый пластик стола. Три вареных, сильно покалеченных яйца - куда же
без них! - и два крылышка подозрительно стройной курицы шлёпаются рядом. Есть
хочется сильно, вид неприглядного, полусъедобного месива заставляет желудки сокращаться,
но провизии мало – придется экономить.
Напротив ребят, неторопливо сервирует
мама-украинка. Буханка черного, мягкого хлеба обогащает вагон ароматом тмина, небольшие
кусочки аккуратно срезаются и укладываются на тарелку. Солёные огурчики, вилкой
извлекаются из банки, добавляя благоухание домашнего соленья. Отборные, свежие
помидорки, алые дамские пальчики, укладываются рядом, восхитительно играя
цветом. Коляска «Краковской» колбасы рубится толстыми кубышками, алмазы
крупного жиры восхитительно блестят, тарелка с хлебом принимает новых постояльцев.
Далее, царица трапезы - отварная
картошка! Ещё недавно завернутая в тряпицы, от чего остаётся горячей, водружается
во главу стола, поигрывая низкими боками кастрюльки. Густой, сногсшибательный пар,
пробивает слой сливочного масла, щедро удобренный ароматным укропом.
Селёдочка, заранее отделенная от
костей, теперь плавает в скромной пластиковой ванне, одеяло маринованного лука
покрывает аппетитные кусочки, соус, терпко пахнущий горчицей, сводит с ума. Ноздри
трепещут, угадывая вкус, желудки ёжатся выталкивая слюну, взгляды ройцев впиваются
в вожделенную еду и кадыки синхронно прогуливаются по шеям.
Следующий штрих - нарезка сала. Бережно,
с любовью мамаша срезает пластинки с большого шмата. Белоснежное, мягкое как
масло, оно послушно шлепается на хлеб, заставляя соседей кивать, провожая
взглядом каждый кусок. Аромат чеснока вконец добивает друзей, блеск глаз пропадает,
под пищевой аккомпанемент растворяется желание жить.
Из бездонной сумки женщина достает крохотный
термос, крышка летит на стол и все запахи побеждает вкусный аромат домашней горилки.
Плеснула дочке несколько капель, себе накатила от души. Холодная водка мгновенно
покрывает стопки налётом инея, оставляя верхнюю часть кристально-прозрачной. Отражение
в окне удваивает разносол, вынося за пределы вагона.
Зачарованные ЖФ и Бритый медленно
поворачивают головы к своему столу. Вид жухлого, переломанного крошева перекашивает
лица, невыгодное сравнение заставляет сплюнуть и отвернуться. Аппетит пропадает
и у остальных.
-Ну
що ж, перекусимо не багато, перед обідом, - произносит мамаша, презрительно поглядывая
на соседей, - Будемо здорові!
Женщина поднимает стакан, радостный
звон катится по вагону, легким поклоном, как бы заочно, чокается с ройцам. Выпивает
залпом, от удовольствия крякает, и солёный огурец громко хрустит, перемолотый
крепкими челюстями. Дочь выпивает маленькими глотками, язык прогуливается по
губам, и ровные зубки вонзаются в мясистый бок помидора.
Струйкой брызжет сок, испачкав щеку.
Девушка нагибается за салфеткой, а поднимаясь, встречает взгляд нового
поклонника. На несколько секунд глаза сцепляются, по Женькиному лицу бегут тени
уличных столбов, Орлица многообещающе улыбается. ЖФ окончательно тает.
-Эх,
- тряхнул головой Мартын, прогоняя наваждение - пойду-ка я чайку попрошу, - и
неуверенной, от тряски, походкой уходит в сторону проводницы.
-Я
с тобой, - увязывается Пеликан.
Проводница - барышня лет двадцати
восьми -тридцати. Положенная униформа,
юбка несколько укорочена, грустный взгляд устремлен в окно. Женщина достаточно
привлекательная, проводница Саша, строго блюдёт фигуру. Все силы положены на
копирование девушек из импортных журналов, но широкая от природы кость все
равно создаёт эффект дородности, которая, впрочем, нравиться большому
количеству мужчин.
Пеликан оказывается одним из
любителей подобных прелестей. Здоровяк застывает в дверях купе, оголившиеся
колени притягивают ошеломленный взор, дар речи теряется. Мартын ничего не видит
за широкой спиной приятеля, причины молчания не понятны, здоровяк
проталкивается внутрь. Звук движения заставляет Сашу оторваться от окна, внимание
плавно переходит на гостей.
-Вы
что-то хотели? – спрашивает она, осматривая обоих, но отдавая явное предпочтение
мальчику покрупнее.
-Мы…
Это… - мямлит Пеликан.
-Мы
чаю хотели спросить, - подсказывает Фёдор.
-Только
тронулись, - мягко отвечает Саша, - «Титан» ещё не включала, чуть попозже чай
будет, - лукавый взгляд не отрывается от брата Семёна, - А больше вам ничего не
надо?
-Не
понял? – басит Пеликан, Мартын вопросительно смотрит на проводницу.
-Ну,
ребята вы уже большие, может чего покрепче чая вам предложить?
-Водка
есть? И почём? – интересуется Мартын.
-Двадцать
пять рублей за пол литра, но вам могу отдать и по двадцать, - снова жеманная
улыбочка в сторону малолетнего великана.
На секунду в сознании Фёдора всплывает
картина поглощения горилки, шикарный стол блеснул в памяти алыми овощами, и, проглотив
слюну, он отвечает:
-Хорошо.
Нам две по двадцать. Сейчас сбегаю за деньгами.
-Вот
и чудненько, - воркует Саша, не сводя улыбающихся глаз со здоровяка.
Вернувшегося Мартына встречает
грустная компания. Соседская трапеза приканчивает остатки сил голодной молодежи.
Скука царит среди ройцев, тоска убивает недавнюю радость, и только Женька,
переглядывающийся с Орлицей, выглядит довольным. Редкие слова перелетают от
матери к дочки, скупая информация пробивается сквозь мерное чавканье, приятное
имя – Оксана, становится известно сраженному ЖФ.
-Дайте
мне сорок рублей, - начинает Мартын, - и я избавлю вас от ваших же кислых рож.
-Из
ресторана, на сороковку, могу хлеба принести. Весело? Предлагается немного
выпить, что бы улучшить настроение.
Ответа не следует. Молча лезут в
карманы, молча достают деньги, молча протягивают мятые купюры. Идти к Саше вызывается
Пеликан. Пышные Сашины формы приманивают великана, обещающая улыбка стоит перед
глазами, ноги рвутся броситься к проводнице. Возвращается он минут через
пятнадцать, заставив ребят понервничать. Одна бутылка начата.
-Сашу
угостил,- начинает оправдываться он.
-Угостил,
так угостил! А стаканы где?
-У
меня есть кружка, - отзывается Людка,- Можно
по очереди.
-Лучше
пойду у Саши попрошу, - говорит Пеликан.
-Вот
уж не надо, - басит Семён, - а то ещё час ждать.
-Да
я мигом, - и убегает к проводнице.
Десять минут тишины. Пеликан пропал. Ёрничеству
Семёна нет предела. Не успевает Людкина кружка извлечься из глубин сумки, как появляется
довольный великан с тремя стаканами.
-Если
мало, могу сходить ещё попросить, - фраза вызывает общий смех.
